Костя позвонил в три часа ночи. Я не спал. Когда телефон завибрировал, я даже не удивился. В последнее время все звонки были плохими.
— Стас, — голос сухой, будто он долго молчал перед тем, как набрать номер. — Приезжай. Срочно.
Я не спросил куда. Знал. Он уже месяц жил у матери, в старой хрущёвке на окраине, где пахло сыростью и лекарствами. Я оделся в темноте, натянул первое, что попалось под руку — спортивные штаны, куртку, кроссовки на босу ногу. Ключи от машины долго не находились, я сгребал их со стола, уронил, чертыхнулся. Руки тряслись.
По дороге ни одной машины. Светофоры мигали жёлтым, я проезжал на красный. Голова была пустая, только одна мысль крутилась на повторе: «Только не это. Только не сейчас».
Костя открыл дверь сразу, будто стоял за ней. Похудел, осунулся, под глазами тёмные круги. В квартире горел только торшер в углу, свет тусклый, жёлтый, как из морга. На кухне работал телевизор без звука — мелькали лица, реклама, какие-то новости.
— Она спит, — сказал он шёпотом, кивнув в сторону комнаты. — Я ей сказал, что ты приедешь. Она не знает зачем.
Я сел на табуретку в прихожей, не раздеваясь. Костя остался стоять, прислонившись к стене. Молчали. Я смотрел на его руки — длинные, худые, с синими венами. Раньше они были сильные, он мог подтянуться на одной руке. Теперь дрожали.
— Врачи говорят, месяц, может, два, — он произнёс это ровно, без эмоций, как будто читал список покупок. — Я не хочу, чтобы она оставалась одна. Ты понимаешь?
Я кивнул. Не потому что понимал, а потому что не мог не кивнуть.
— Ты должен с ней жить. Как муж с женой. Она ничего не будет знать. Я ей скажу, что мы расстались, что я уеду. К матери, в деревню, куда угодно. Она поверит.
— Костя, — я попытался вставить хоть слово.
— Не перебивай. — Он посмотрел на меня впервые за вечер. Глаза сухие, злые. — Ты мне должен. Помнишь?
Я помнил. Тот случай на стройке, когда я сорвался с лесов, а он поймал меня за руку. Я висел на высоте пятого этажа, а он держал, пока не подоспели остальные. С тех пор я должен ему жизнь. Он никогда об этом не напоминал. До сегодняшнего дня.
— Я не смогу, — сказал я тихо.
— Сможешь, — он улыбнулся. Улыбка была страшная, как у покойника. — Ты же мужик. Она молодая, красивая. Ты её трахай, не жалей. Пусть думает, что ты её любишь. А когда меня не станет… — он замолчал, отвернулся к окну. За стеклом ничего не было видно, только темнота и редкие огни соседних домов. — Когда меня не станет, можешь её бросить. Или оставить. Мне уже будет всё равно.
Из комнаты послышался шорох. Костя напрягся.
— Иди, — сказал он. — Она проснулась.
Я вошёл в комнату. Свет она не включила — только настольная лампа на комоде, абажур из тёмно-красного стекла, свет тусклый, как через вино. Она сидела на кровати в старой футболке Кости, которая была ей велика на два размера. Волосы растрёпаны, лицо опухшее со сна, но глаза — внимательные, острые. Она смотрела на меня и молчала.
— Привет, Лен.
— Привет.
Я не знал, куда девать руки. Стоял у двери, как гость, которого не ждали. Она похлопала ладонью по одеялу рядом с собой. Я сел. Матрас прогнулся, пружины скрипнули.
— Он мне ничего не сказал, — она говорила тихо, но без шёпота. — Просто разбудил, сказал — приедет Стас, надо поговорить. И вышел.
— Лен, слушай…
— Он умирает, да?
Я замолчал. Она смотрела прямо, не отводя глаз. В этом взгляде не было ни страха, ни слёз. Только усталость. Такая же, как у Кости. Как у меня.
— Да, — сказал я.
Она кивнула. Медленно, как будто ставила точку в конце длинного предложения.
— Я знала. Он последние две недели не спит. Ходит по квартире, курит в форточку. Думает, что я не слышу. А я всё слышу.
Она подтянула колени к груди, обняла их руками. Футболка задралась, открыла бёдра — бледные, гладкие, без единого изъяна. Я отвернулся.
— Он хочет, чтобы ты остался, — продолжила она. — Правильно?
— Правильно.
— А ты?
Я молчал. В коридоре скрипнула половица — Костя ходил там, взад-вперёд, как маятник. Я представил его лицо, его руки, его голос: «Ты мне должен». И понял, что у меня нет выбора. Никогда не было.
— Я останусь, — сказал я.
Она повернулась ко мне. Впервые за вечер — с интересом. Как будто увидела что-то новое.
— Ты его любишь? — спросила она.
— Это не имеет значения.
— Имеет.
Я посмотрел на неё. На её губы, на ямочку на щеке, на тёмные круги под глазами. Она была красивая. Той красотой, которую замечаешь не сразу, а потом не можешь забыть.
— Я ему должен, — сказал я. — Этого достаточно.
Она усмехнулась. Горько, без веселья.
— Значит, ты будешь меня трахать из чувства долга? — она произнесла это слово так, будто выплюнула. — Спасибо, удружил.
— Лен…
— Не называй меня так. — Она резко встала. Футболка упала до колен. — Меня так только он называет. Когда хочет что-то попросить.
Она вышла из комнаты. Я слышал, как она прошла в кухню, как зажгла газ, как поставила чайник. Костя всё ходил по коридору. Я сидел на кровати, смотрел в стену и думал о том, что теперь моя жизнь разделилась на до и после. И что точка невозврата уже пройдена.
Через десять минут она вернулась с двумя кружками чая. Одна — мне, вторая — себе. Села на пол, прислонилась спиной к кровати, вытянула ноги. Я смотрел на её ступни — маленькие, с аккуратными ногтями, покрытыми бесцветным лаком. Почему-то именно это меня добило. Я отвернулся к окну и стал считать огни в соседних домах, чтобы не разрыдаться.
— Пей, — сказала она. — Остынет.
Я взял кружку. Пальцы коснулись её пальцев. Она не отдёрнула руку.
Чай был горячий, крепкий, без сахара. Я сделал глоток, обжёг нёбо, но не поморщился. Боль отрезвляла. Лена пила маленькими глотками, держа кружку обеими руками, как будто ей было холодно. Хотя в комнате было душно — батарея шпарила на полную, окно запотело изнутри.
— Ты давно его знаешь? — спросила она, не глядя на меня.
— С армии. Потом вместе на стройке работали.
— Он про тебя рассказывал. Говорил, ты надёжный. — Она усмехнулась. — Надёжный. Как шкаф. Стоишь, никуда не денешься.
Я не ответил. В коридоре стало тихо. Костя перестал ходить. Я прислушался — шаги стихли, потом скрипнула дверь в ванную, зашумела вода. Лена тоже прислушалась, напряглась, как будто ждала чего-то. Потом расслабилась, откинула голову на край кровати, закрыла глаза.
— Он тебя попросил, чтобы ты меня… — Она открыла глаза, посмотрела на меня снизу вверх. — Ты согласился. Почему?
— Я уже сказал.
— Долг, — протянула она. — Долг. Все вы одинаковые. Долг, честь, мужики, разборки. А я — так, приложение. К долгу.
Она поставила кружку на пол, подтянула колени к груди, обхватила их руками. Я видел её трусики — простые, хлопковые, серые, с небольшой дыркой на резинке. Она не пряталась, не позировала. Просто сидела. И от этого было ещё хуже.
— Я не хочу, чтобы ты делал это из жалости, — сказала она. — И из долга не хочу. Я не калека, не сирота. Я баба. Мне тридцать два года. Я могу сама решить, с кем спать.
— Тогда решай.
Слова вылетели раньше, чем я успел подумать. Она замолчала. Посмотрела на меня долгим взглядом, в котором было всё: злость, усталость, любопытство, страх. Я не отвёл глаз. Мы сидели так, наверное, минуту. Потом она встала. Медленно, как во сне. Подошла ко мне вплотную. Я чувствовал запах её тела — мыло, немного пота, что-то ещё, тёплое, женское. Она положила ладонь мне на затылок. Пальцы холодные.
— Вставай, — сказала она.
Я встал. Она взяла меня за руку, повела к кровати. Одеяло было скомкано, простыня влажная. Она села, потянула меня за собой. Я сел рядом. Она взяла мою руку и положила себе на бедро. Кожа гладкая, прохладная. Я не двигался.
— Чего ты ждёшь? — спросила она.
— Не знаю.
— Его?
Я кивнул. Она усмехнулась, встала, вышла в коридор. Я слышал, как она стучит в дверь ванной.
— Костя! — голос твёрдый. — Выйди.
Тишина. Потом щёлкнул замок. Дверь открылась. Я не видел его, но слышал, как он вышел, как прошёл в кухню, как закурил. Запах табака потянулся в комнату. Лена вернулась. Закрыла дверь на щеколду. Подошла к кровати. Сняла футболку через голову. Бросила на пол.
Она стояла передо мной голая. Не прикрывалась. Только сейчас я увидел её всю — небольшая грудь с тёмными сосками, плоский живот с мягкой складкой внизу, широкие бёдра, гладко выбритый лобок. На левом бедре — родинка, размером с горошину. Она смотрела на меня без вызова, без стыда. Просто ждала.
— Ну? — сказала она.
Я встал. Стянул куртку, футболку. Штаны упали сами. Трусы — следом. Член уже стоял, — предательски, неудобно, не к месту. Она посмотрела на него, потом на меня. Улыбнулась — впервые за вечер по-настоящему.
— Хоть тут честно, — сказала она. — А то сидел, как памятник.
Она шагнула ко мне, взяла за член, сжала. Я выдохнул сквозь зубы. Она повела меня к кровати, толкнула в грудь. Я упал на спину. Она нависла сверху, колени по обе стороны от моих бёдер. Наклонилась, провела языком по губам. Я потянулся к ней, но она отстранилась.
— Не спеши, — сказала она. — У нас вся ночь впереди.
Она опустилась ниже. Я почувствовал её губы на шее — сухие, прохладные. Она целовала медленно, будто изучала. За ухом, под челюстью, в ямку между ключицами. Я лежал, боясь шевельнуться. Руки сами легли ей на бёдра — широкие, тёплые, чуть влажные от пота. Она не убрала их. Только повела плечом, сбрасывая мою ладонь, когда я попытался притянуть её ближе.
— Лежи, — сказала она. — Я сама.
Она спустилась к груди. Лизнула сосок, потом взяла в рот и сжала зубами. Я дёрнулся. Она засмеялась — коротко, горлом, не разжимая губ. Больно и приятно одновременно. Я смотрел в потолок.
Её рука скользнула вниз, обхватила член. Я снова дёрнулся. Она сжала сильнее, провела кулаком от основания до головки. Медленно, до самого конца. Большим пальцем прошлась по уздечке, размазала каплю, выступившую на кончике. Поднесла палец ко рту, попробовала. Я смотрел на неё и не понимал, что происходит. Она не была пьяной, не была злой, не была отчаянной. Она была спокойной. Как будто делала работу, которую хорошо знала.
— Ты всегда такой напряжённый? — спросила она.
— Всегда.
— Плохо.
Она слезла с меня, легла рядом. Повернулась на бок, лицом ко мне. Положила мою руку себе на живот, ниже, туда, где начинались волосы. Гладко, тепло. Я не двигался. Она накрыла мою ладонь своей и повела вниз. Пальцы утонули в мягкой влажной складке. Она задышала чаще, но глаз не закрыла. Смотрела на меня.
— Вот так, — сказала она. — Не бойся. Это не экзамен.
Я провёл пальцем по клитору. Она вздрогнула, прикусила губу. Я сделал это ещё раз, надавил сильнее. Она выгнулась, прижалась ко мне, уткнулась лицом в плечо. Я почувствовал, как её ноги раздвигаются, как она подставляет себя под мою руку. Я вошёл двумя пальцами — легко, свободно, она была мокрая. Она охнула, задвигалась навстречу. Я смотрел на её лицо — глаза закрыты, рот приоткрыт, на лбу испарина. Она не стонала, не кричала. Только дышала часто и держала меня за запястье, как будто боялась, что я остановлюсь.
В коридоре опять заскрипели половицы. Костя ходил. Туда-сюда. Туда-сюда. Лена открыла глаза, посмотрела на меня. В этом взгляде не было ни стыда, ни вины. Только вопрос.
— Он слышит, — сказала она.
— Пусть.
Она усмехнулась, притянула меня за затылок, поцеловала. Первый раз за вечер. Губы мягкие, язык горячий. Я ответил. Она застонала мне в рот — тихо, на выдохе. И я понял, что всё, что было до этого, — игра. А это — настоящее.
Она перевернулась на спину, раздвинула ноги, потянула меня за собой. Я лёг сверху. Член ткнулся во влажное, скользнул, нашёл вход. Она взяла его рукой, направила. Я вошёл медленно, до конца. Она выдохнула, закрыла глаза. Я замер, чувствуя, как её тело обхватывает меня, сжимает, отпускает. Она открыла глаза, посмотрела снизу вверх.
— Ну? — сказала она.
Я начал двигаться. Медленно, глубоко. Она подмахивала, встречая меня. Каждый раз — до упора. Я смотрел на неё, на её грудь, которая качалась в такт, на родинку на бедре, на пальцы, которые вцепились в простыню. В коридоре шаги стихли. Тишина. Только наше дыхание и скрип кровати. Я ускорился. Она закусила губу, застонала — громче, чем раньше. Я накрыл её рот ладонью. Она лизнула мои пальцы, взяла в рот, прикусила. Я почувствовал, как подступает, как натягивается всё внутри.
— Не останавливайся, — прошептала она. — Только не останавливайся.
Я кончил через минуту, может, через две. Не в неё — успел вытащить, — но всё равно поздно, сперма попала на живот, на простыню, на её руку, которой она держала меня за бедро. Я замер, уткнувшись лбом в её плечо, тяжело дыша. Она гладила меня по спине — медленно, от шеи до поясницы. Ничего не говорила.
Потом я скатился на бок. Она осталась лежать. В комнате стало тихо-тихо. Даже половицы в коридоре не скрипели. Я прислушался — Костя сидел в кухне. Я знал это почему-то точно. Сидел, не двигаясь, с сигаретой, которая давно погасла. И смотрел в стену.
Лена встала, взяла с пола футболку, вытерла живот, между ног. Бросила мне. Я вытерся, оделся. Она тоже оделась — быстро, без стеснения. Села на край кровати, спиной ко мне. Закурила. Я не знал, что она курит.
— Ты останешься? — спросила она, не оборачиваясь.
— Да.
— Насовсем?
— Насовсем.
Она затянулась, выпустила дым в потолок. Долго молчала. Я смотрел на её спину — узкую, с выступающими лопатками. На позвонки, которые проступали под кожей. На затылок, где волосы сбились в колтун.
— Я не буду тебя любить, — сказала она. — Ты это понимаешь?
— Понимаю.
— И ты меня не будешь.
— Не буду.
Она кивнула. Потушила сигарету о край кружки, которая так и стояла на полу. Встала. Пошла к двери. Взялась за щеколду, но не открыла. Обернулась.
— Он там, — сказала она. — В кухне. Сидит.
— Знаю.
— Мне выйти?
— Нет. Я сам.
Я подошёл к двери, отодвинул её. Вышел в коридор. Половицы предательски скрипнули под ногами. В кухне горел свет — тусклый, ночной, из-под абажура. Костя сидел за столом, действительно с погасшей сигаретой в руке. Перед ним стояла бутылка водки, початая, и гранёный стакан, пустой. Он поднял на меня глаза. Мутные, уставшие, но не пьяные.
— Ну что? — спросил он.
— Всё, — сказал я.
— Как она?
— Нормально.
Он усмехнулся. Криво, одним углом рта.
— Нормально, — повторил он. — Это хорошо. Пусть будет нормально.
Он встал, пошатнулся, опёрся о стол. Подошёл ко мне. Близко. Я чувствовал запах табака и немытого тела. Он положил руку мне на плечо. Тяжёлую, костлявую.
— Спасибо, — сказал он. — Ты не думай. Я не забуду.
— Костя.
— Что?
— Иди спать.
Он кивнул. Пошёл в комнату — не в ту, где мы были, а в маленькую, смежную с кухней. Кровать там была узкая, солдатская. Дверь он оставил открытой. Я слышал, как он лёг, как скрипнули пружины. Потом всё стихло.
Я вернулся. Лена сидела на подоконнике, поджав ноги, смотрела в окно. За стеклом начинало светать — серо, мутно, как разведённый водой аспирин. Я сел на кровать. Она не обернулась.
— Уснул? — спросила она.
— Кажется.
— Хорошо.
Она спрыгнула с подоконника, подошла, легла. Повернулась на бок, лицом к стене. Я лёг рядом. Не касаясь. Мы лежали так, наверное, час. Уже светало. Лена дышала ровно, но не спала. Я знал это по тому, как иногда вздрагивали её плечи.
Потом она повернулась ко мне. Близко-близко. Лицо в темноте не разглядеть — только глаза, блестящие. Она взяла мою руку, положила себе на талию. Придвинулась. Уткнулась лбом в грудь.
— Просто лежи, — сказала она. — Ничего не делай.
Я лежал. Она заснула через десять минут — я почувствовал, как расслабилось её тело, как выровнялось дыхание. Я лежал и думал о том, что теперь у меня есть дом. Эта квартира, эта кровать, эта женщина. И мужчина за стенкой, который умрёт через месяц. И долг, который я теперь буду платить всю жизнь. Не ему — ей. За то, что я здесь. За то, что я не он.
За окном стало совсем светло. Я закрыл глаза. Сон не шёл. Только тяжесть её головы на моей груди, запах её волос, далёкий шум первых трамваев. И где-то в глубине квартиры — сухой, надрывный кашель. Костя проснулся. Я притворился спящим.