В середине девяностых с работой было туго. Мой муж тогда трудился механиком в автопарке, а я устроилась в городскую больницу номер четыре. Не медсестрой, конечно, образования не хватило, а в прачечную. Работа была тяжелая, влажная, с утра до вечера среди пара и гудящих стиральных машин. Но платили пусть и копейки, зато стабильно, да и коллектив подобрался чисто женский, без склок.
Мне было двадцать семь. После родов фигура у меня стала даже сочнее, чем в девичестве: грудь налилась, бедра округлились, талия при этом осталась узкой. Волосы я носила каре и красила в каштановый.
Главной моей напарницей была тетя Рая, женщина предпенсионного возраста, которая работала в этой прачечной, кажется, с основания больницы. Но в тот день она отпросилась на похороны какой-то троюродной сестры, и я осталась одна на всю смену. А смена выпала ночная — с восьми вечера до восьми утра.
На мне в тот вечер было старенькое, но чистое ситцевое платье на пуговицах спереди, под ним — простой белый бюстгальтер и трусики из недорогого трикотажа. Чулки я не надевала, жалела, потому что в прачечной от влажности они моментально сползали. Обула легкие босоножки на плоской подошве — все равно целый день на ногах.
В прачечной царил полумрак, потому что лампы дневного света вечно мерцали и часть из них давно перегорела. Гудели огромные стиральные барабаны, от них поднимался горячий пар, и казалось, что находишься внутри какого-то индустриального чрева. Я загрузила первую партию белья из хирургии, как вдруг дверь с улицы скрипнула и на пороге появился молодой парень.
Он был в белом халате, наброшенном поверх зеленой медицинской формы. Высокий, чуть сутулый, с копной темных волос и уставшими, но очень выразительными карими глазами. На вид лет двадцать — двадцать два. Практикант из медучилища, догадалась я.
— Простите, мне сказали у вас белье для терапии можно забрать. Я Костя, практикант. Меня старшая медсестра послала.
Я кивнула, показала на стеллажи с выстиранным и высушенным бельем. Костя принялся складывать простыни в большую тележку на колесах. Работал он неумело, было видно, что белье в руках держит впервые в жизни. Одна стопка сложенных простыней у него рассыпалась прямо на кафельный пол.
— Боже, какой неуклюжий, — усмехнулась я. — Давай помогу.
Я наклонилась, чтобы поднять упавшее белье, и в этот момент краем глаза заметила, что Костя смотрит на меня. Точнее, на мой вырез, который при наклоне стал глубже и открывал кружевной край бюстгальтера и ложбинку между грудей. Я выпрямилась и поймала его взгляд. Он сразу покраснел и отвел глаза, но было поздно.
Повисла неловкая пауза. Барабаны стиральных машин продолжали гудеть, наполняя помещение монотонным ритмичным шумом.
— У вас тут жарко, — сказал Костя, чтобы хоть что-то сказать. — Как в тропиках.
— Привыкаешь, — ответила я. — Хочешь, могу чай сделать? У меня тут есть кипятильник и заварка.
Он согласился. Я достала из шкафчика две кружки, включила старый советский кипятильник в розетку. Мы разговорились. Оказалось, Костя приехал из области, жил в общежитии при больнице. Денег не хватало, поэтому он подрабатывал ночным санитаром в дополнение к учебе. Отца нет, матери помогает. Рассказывал он это все как-то просто, без жалости к себе, и я невольно прониклась к нему симпатией.
— А ты замужем? — спросил он вдруг.
Я кивнула и показала кольцо. Почему-то добавила:
— Муж на работе сутками. Иногда кажется, что я вообще не замужем.
Костя промолчал, но посмотрел на меня как-то иначе. В его взгляде читалось уже не просто смущение, а что-то другое, более голодное, что ли.
В этот момент одна из стиральных машин, самая старая, которую давно пора было списать, начала биться в истерике. Барабан застучал так, словно там стирали не простыни, а камни. Я чертыхнулась и бросилась к ней. Выключила, открыла люк. Пар вырвался наружу, и я инстинктивно отшатнулась. Мокрая горячая простыня вывалилась мне на платье, намочив его спереди до нитки. Ткань тут же прилипла к телу, проявив все детали моего бюстгальтера и даже очертания сосков, которые от резкого перепада температуры мгновенно затвердели.
— Да твою ж… — выругалась я и стала отжимать подол.
Костя подошел ближе, чтобы помочь. Он взял край простыни, и в этот момент наши руки соприкоснулись. Совершенно случайно. Или нет. Я замерла.
— У вас платье совсем мокрое, — тихо сказал он. — Простудитесь.
И прежде чем я успела что-то ответить, его ладонь легла на мою талию. Сквозь мокрую ткань его прикосновение обжигало. Я подняла на него глаза. Костя больше не выглядел смущенным практикантом. Это был взрослый мужчина, который точно знал, чего хочет.
— Нас могут увидеть, — прошептала я, имея в виду окно на первом этаже. Хотя прекрасно знала, что в такой час в этом крыле больницы никого нет.
Он не ответил. Вместо этого расстегнул верхнюю пуговицу моего платья. Потом вторую. Его пальцы слегка дрожали, но движения были уверенными. Я стояла истуканом, не в силах пошевелиться. Страх быть застуканной смешивался с острым возбуждением, от которого кружилась голова. Муж был на работе, до конца смены еще часов пять. И этот мальчик, почти юноша, смотрел на меня как на богиню.
Он расстегнул платье до конца, и оно соскользнуло с плеч, упав на кафельный пол. Я осталась в одном белье. Бюстгальтер был стареньким, с простыми чашечками, но грудь в нем смотрелась аппетитно, приподнятая и манящая. Костя провел ладонями по моей шее, ключицам, опустился ниже и накрыл мою грудь. Его большие пальцы нашли соски через ткань и начали круговые движения. Я закусила губу.
Он потянулся к моим губам. Поцелуй был неумелым, но искренним, и именно эта неумелость меня окончательно растопила. Я ответила ему, и наши языки переплелись.
— Я хочу тебя, — прошептал он. — Можно?
Я молча кивнула. Он расстегнул мой бюстгальтер. Грудь вырвалась на свободу, и Костя тут же припал губами к одному соску, посасывая и лаская его языком, пока его пальцы играли со вторым. Я тихо застонала и откинулась назад, опершись на гудящую стиральную машину. Вибрация передавалась всему телу, и это ощущение было ни с чем не сравнимым.
Я потянулась к его брюкам. Расстегнула молнию. Его член выскочил наружу — горячий, твердый, с красивой розовой головкой, чуть более темной, чем кожа, и аккуратно очерченной. От него пахло молодым телом, чуть терпко, и этот запах пьянил. Я опустилась на колени прямо на рассыпанные простыни и взяла его в рот.
Костя ахнул, вцепившись руками в край стиральной машины. Я двигала головой медленно, смакуя каждый сантиметр его напряженной плоти. Головка скользила по моему небу, упиралась в щеку, я обводила языком уздечку и чувствовала, как его тело отвечает мне едва заметной дрожью. Одна рука легла мне на затылок, но он не давил, только гладил мои волосы, иногда сжимая их в кулак.
Я становилась все смелее и через минуту уже заглатывала его целиком, глубоко, чувствуя его пульсацию у самого горла. Где-то на задворках сознания билась мысль: «Что я делаю? Я замужем!» Но тело говорило громче.
Костя поднял меня, развернул спиной к себе и наклонил над гладильным столом, на котором лежала стопка чистых пододеяльников. Стянул мои трусики до щиколоток. Его пальцы скользнули по моим складкам. Я была уже мокрой настолько, что он вошел в меня двумя пальцами без малейшего сопротивления.
— Ты течешь, — прошептал он мне на ухо, и от этих простых слов мои внутренние мышцы непроизвольно сжались.
Он вошел в меня сзади. Медленно, но уверенно, до самого упора, заполнив меня целиком. Его ритм сначала был плавным, словно он боялся сделать мне больно, но я подалась бедрами назад, насаживаясь глубже, и он понял сигнал. Темп ускорился. Стиральная машина гудела басом, заглушая шлепки наших тел и мои сдавленные стоны.
Одной рукой Костя держал меня за бедро, а вторая проникла под меня и нашла клитор. Его пальцы кружили вокруг самой чувствительной точки, то нажимая, то отпуская, и от этих прикосновений меня выгибало дугой. Я чувствовала приближение оргазма — он поднимался откуда-то из глубины живота, волной расходился по телу, заставляя ноги подкашиваться.
— Я сейчас кончу, — выдохнула я.
— Кончай, — прохрипел он в ответ и ускорился еще.
Мир перед глазами взорвался. Спазмы сжали его член внутри меня, и я застонала в голос, уже не думая о том, что нас могут услышать. Внутренние мышцы ритмично сокращались, выжимая из него ответную реакцию. Костя дернулся несколько раз и излился прямо в меня, уткнувшись лицом в мои мокрые от пота волосы.
Несколько минут мы стояли молча, пытаясь отдышаться. Пар от стиральных машин окутывал нас, словно облако. Потом Костя поцеловал меня в плечо — так нежно и благодарно, что у меня сжалось сердце. Мы молча привели себя в порядок. Он помог мне застегнуть платье, а я одернула его халат и поправила воротник.
Чай мы так и не допили. Костя укатил свою тележку с бельем в терапию, а я осталась одна в гудящем полумраке прачечной. На гладильном столе осталось влажное пятно. Я вытерла его первой попавшейся тряпкой и загрузила новую партию белья.
Утром пришла тетя Рая, и всё было как обычно. Она спросила, почему у меня такой усталый вид, и я сказала, что всю ночь простояла на ногах, успокаивая старую машину.
Мужа я увидела только через два дня, когда наши смены наконец совпали. Он поцеловал меня в щеку, спросил, как дела на работе, и я ответила: «Всё как обычно, стираем помаленьку». А что мне было ему говорить?
Костю я больше не видела. Говорили, его распределили в другую больницу, в областной центр. Может, так оно и к лучшему.
Вспоминаю ли я эту ночь? Иногда. Особенно когда слышу гул стиральной машины. И знаете что? Я ни о чем не жалею. В конце концов, что такое измена? Просто минута слабости. Или минута свободы. Кому как больше нравится.